У родившегося ровно сто лет назад, 2 сентября 1926 года, Евгения Леонова красивая актерская судьба. Он и сейчас значимая часть нашего культурного ландшафта. Больше того — повседневного быта: включаешь телевизор в любой выходной или праздник, и там почти наверняка — Леонов.
Колоритный сказитель «Волшебного кольца», а то и Винни собственной персоной; хитрован и предатель Мишка Снегирев из «Дела Румянцева»; донельзя положительный, чуть ли не святой Андрей Григорьевич Сарафанов, отец-одиночка в «Старшем сыне»…
Он сыграл два-три десятка главных или эпизодических ролей в так называемых «вечных фильмах», над которыми не властны годы и моды, вкусовщина и идеологические мутации. Леонов всенародно любим на протяжении многих десятилетий.
И вот парадокс: именно тот факт, что Леонов слился с отечественной природой и, пожалуй, даже подправил наш культурный код, мешает по-настоящему оценить его незаурядную артистическую биографию. Кажется, с ним все понятно. На автомате думается: перед нами беспримесная радость и душеспасительная доброта.
На деле же «Леонов» — это большая культурная работа. Причем не только самого Евгения Павловича, но и всей российской цивилизации, отыскавшей его, выдвинувшей, отмобилизовавшей для решения вопросов национального образного строительства. Его надлежит понимать и опознавать заново. Кто он, каков, в чем заключались стоявшие перед ним задачи?
Фото: Олег Иванов/ТАСС
Просматривая в Сети отрывки из киноработ, то и дело натыкаешься на восторги: «милый», «уютный», «обаятельный», «мягкий» или даже «приятный». Однако Леонов отнюдь не прост, а его «приятность» может, в сущности, иметь оборотную сторону.
Если бы Евгений Павлович оставался в плоскости «доброты-милоты», то никогда не превратился бы в артиста, способного отвечать на те проклятые вопросы, которые ставило время.
На первый взгляд, амплуа очевидно: характерный актер, склонный к гротеску комик с большим диапазоном, вплоть до регистра «сентиментальной нежности». Но кинематограф открыл в нем нечто большее. Он вроде бы идеально подходит на роль второго плана, человека толпы, статиста. В лучшем случае комического помощника — Санчо Пансы или Ламме Гудзака. Однако Леонов очень и очень часто становится героем, протагонистом.
В фильме «Белорусский вокзал». Фото: РИА Новости
Эпоха титанов, цивилизационных скачков и жертв во имя великих общегосударственных целей подошла к концу. Юлий Райзман еще снимает «Коммуниста» с Евгением Урбанским, Алексей Салтыков — «Председателя» с Михаилом Ульяновым, и все же картины эти выглядят скорее как памятники героической эре, нежели как поведенческий образец. Советские люди начали разбредаться по прозаическим социальным нишам, принялись осваивать быт, привыкать к потребительским корзинам, устраиваться.
Психотип Леонова — как раз человек, который умеет устраиваться. В хорошем смысле этого слова. В не самом хорошем, впрочем, тоже. Евгений Павлович представительствует от лица граждан, начавших погружаться в пучину повседневности. Внешне ничего доблестного: ни фигуры, ни пластики, ни порыва, ни интонаций. Уютная лысина, округлая фигура, щечки, улыбочка, хохоток.
В первой своей знаменитой киноленте, «Полосатом рейсе», он именно эту коллизию отыграет. А точнее, в комической форме предъявит упорное нежелание нового советского обывателя существовать на грани жизни и смерти, без особого смысла геройствовать.
Вместо традиционных «врагов», внешних и внутренних, здесь появляются «всего-навсего» хищные кошки, но повару Глебу Шулейкину и такая опасность кажется чрезмерной. И ведь имеет право так считать!
Советские поколения устали от социального травматизма, с готовностью ассоциировались с испуганным поваром, которого вырывает из счастливого жизненного потока нелепое стечение обстоятельств.
Итак, типичный персонаж — приспособленец. Колобок. «И от бабушки ушел, и от тигра...» Природа не наделила его пламенным взором Урбанского, железной волей ульяновского героя, ангельским ликом Смоктуновского или ефремовским конструктивным психологизмом. «Не орел», ну и ладно.
Тем не менее оказалось, что способен из раза в раз решать непосильную, на первый взгляд, задачу — этого своего приспособленца оправдывать. Порой усердствует как будто чересчур: Сарафанов в «Старшем сыне», похоже, несколько переутеплен. Однако почти во всех иных случаях Леонов мастерски передает сложную, весьма сложную натуру в лице мирного, осторожного мещанина.
Светлана Боровикова и Евгений Леонов в постановке Драматического театра им. Станиславского. Фото: РИА Новости
Предъявляет двойственность: персонаж одновременно очень хороший человек и отчасти сомнительная личность. Если внимательно рассматривать роли, то можно получить удовольствие особого порядка — внезапные переходы из положительного модуса в отрицательный и обратно показаны виртуозно, тонко и неожиданно.
Авторы «Джентльменов удачи» сделали эту внутреннюю работу актера явной, словно обнажив прием: Леонов попеременно играет добродушного директора детсада и бесчеловечного уголовника. А на деле все еще сложнее: директор, педагог тоже неоднозначен, властно-грубоватые нотки в его будто бы благодушной партии периодически фонят, настораживают, пугают.
Повторимся, на Евгении Павловиче издавна стоит «клеймо» добряка, что мешает адекватно оценивать выдающиеся открытия-метаморфозы. Массовый неосознанный человек — именно леоновское достижение, фирменная «фишка», кредо. Изнанка такого homo sapiens из народившегося потребительского рая — его материал.
«Тридцать три» и «Слезы капали» Георгия Данелии, «Зигзаг удачи» Эльдара Рязанова не превращаются в одномерную сатиру лишь потому, что сам Леонов осознает-чувствует невменяемость и, соответственно, уязвимость своих персонажей, держит руку на пульсе их жизни, причудливой на глубине, но такой примитивной на социальной поверхности.
В спектакле «Поминальная молитва». Фото: Анатолий Морковкин/ТАСС
В «Осеннем марафоне» Олег Басилашвили блестяще играет рефлексирующего интеллигента. Бузыкин существует в режиме непроходящего невроза. Что есть подобное состояние? Шаг к осознанию. Человек внезапно начинает чувствовать внутреннее расщепление, конфликтует с окружающими и самим собою.
Рядом с Бузыкиным — леоновский слесарь Харитонов. Тот пребывает в режиме предневроза (или даже предпред...), тотальной неосознанности, совершенно не знает самое себя, но этим обстоятельством нимало не озабочен. Его «цельность» абсолютна. Он — отнюдь не Платон Каратаев и не Иван Африканович Дрынов из повести Василия Белова «Привычное дело». Человек нового городского уклада, не готовый его осмыслить, но способный тем не менее к нему приноровиться.
Характерен эпизод с курткой Бузыкина, преподнесенной любовницей и выброшенной на улицу женой. Эта вещь отменно символизирует внутренний конфликт главного героя. Но слесарю Харитонову найденная и зашитая куртка приходится впору, никаких проблем! Подарок судьбы, который слесарь принимает спокойно, как должное. Леонов играет невозмутимость человека, не пропускающего внутрь себя ни одной внешней проблемы, ни единого непрошеного концепта.
В фильме «Зигзаг удачи». Фото: РИА Новости
Авторитарно, нагловато и методично он спаивает отечественного интеллигента и зарубежного интеллектуала. Вся эта сюжетная линия легко могла превратиться в примитивную сатиру, в бесцеремонные нападки шибко грамотных кинематографистов на простака из народа. Однако за дело взялся Евгений Павлович Леонов и своего бездуховного персонажа почти полностью оправдал «в глазах общественности». Харитонов приемлет жизнь такой, какою она ему дана. Он — «живой», у него своя правда, своя душа, свое достоинство, своя скрытая до поры тайна. Это умение Леонова пометить каждую роль «надмирным» сиянием поразительно.
После каждого дурного штриха — легкая оправдательная ретушь, артист словно подчищает чужое «плохое». Тут искусство предельного уровня, игра большого мастера.
Особняком стоит роль в «Большой перемене». Редкий случай: персонаж Леонова, Степан Семенович Леднев, фактически безгрешен. Эта картина — талантливая разработка мотива «идеального человека», духовного развития и верного пути. Чрезвычайно сложная задача полностью выполнена, что доказывается неизменной востребованностью мини-сериала спустя сорок лет после первого выхода на телеэкраны.
Степан Семенович цементирует фильм, он, по сути, достиг некой «гражданской святости», понял главное и недаром бросает «школу жизни» добровольно: больше нечему учиться.
Леонову удается невозможное: пренебречь столь любезными его артистической натуре намеками на теневую, не осознанную персонажем часть души. Леднев тоже всецело погружен в быт. Однако его цельность — свойство праведника, а не потребителя.
Как убедительно выговаривает этот шоферюга проявившему слабость учителю: «Нестор Петрович, это жизнь, дорога, колдобина на колдобине, ехать надо». Текст вполне себе заурядный, как его играть, как углубить? Для Леонова — легко. Он уже нарастил жизненный объем, обложил своего героя трудными «онтологическими» обстоятельствами, не прописанными в сценарии, но мастерски, тонко и ненавязчиво протащенными в картину исполнителем: в интонациях, пластике, красноречивом молчании.
Выглядит грандиозно, когда Леднев устраивает «товарищеский суд» над разбежавшейся семейной парой. Мы знаем, что и сам он (Степан) в одиночестве, судя по всему, драматическом. Попытка примирить молодоженов — словно урок, переплавка собственного отрицательного опыта в новый положительный. Смеется, приговаривая: «Да какой я судья, мы же все товарищи!»
Удивительно, но даже сегодня, в эпоху дремучего индивидуализма, эта ходульная, «книжная» реплика волнует. Благодаря той искренней убежденности, которой она гениально подкреплена.
Автор: Николай ИРИН
Заглавное фото: Валентин Мастюков/ТАСС
