25-го апреля 1945 года близ саксонского городка Торгау на Эльбе встретились войска 1-го Украинского фронта под командованием маршала Советского Союза И.С. Конева и 12-й группы армий США генерала О. Брэдли. Эта встреча, ставшая символом боевого братства союзников, совпала с драматическим зарождением новой внешнеполитической реальности — холодной войны.
Первый контакт передовых сил союзников произошел около полудня, когда разведывательный отряд 69-й пехотной дивизии США, переправившись на лодке, столкнулся на восточном берегу Эльбы с советским конным разъездом. Несколько часов спустя, на полуразрушенном мосту восточнее Торгау, случилась вторая, ставшая хрестоматийной, встреча батальона под командованием лейтенанта Александра Сильвашко и разведгруппы лейтенанта Уильяма Робертсона. Их рукопожатие имело не только символическое, но и стратегическое значение. Сомкнувшись на Эльбе, войска союзников рассекли надвое остатки сил вермахта, лишая противника единого управления. Москва салютовала встрече 24 залпами из 324 орудий, на нью-йоркской Таймс-сквер ликовал стихийный митинг. Братские объятия Робертсона и Сильвашко военкоры фотографировали на фоне транспаранта «Восток встречается с Западом», изображений И.В. Сталина, У. Черчилля и обтянутого черной креповой лентой портрета Ф.Д. Рузвельта.
Лишь немногие сейчас в курсе, что события на Эльбе развивались на грани трагедии. Лейтенант Робертсон, вероятно движимый амбициями, нарушил приказ командования не удаляться от основных сил далее восьми километров. В результате его группа подошла к Эльбе первой, но без сигнальных ракет, условленных союзниками для опознавания «свой-чужой». Не растерявшись, Робертсон приказал раскрасить отобранную у немецких беженцев простыню в цвета американского флага и принялся размахивать ей с башни расположенного на берегу реки замка. Увидев вместо условленного залпа сигнальной ракеты это импровизированное полотнище, Сильвашко заподозрил немецкую военную хитрость и отдал приказ начать артиллерийский обстрел замка. Было произведено два залпа. По счастливой случайности они прошли мимо цели, и вскоре сторонам удалось установить вербальный контакт.
Трагическая случайность, которую едва удалось избежать, символична. На протяжении десятилетий союзники по антигитлеровской коалиции будут близки к реальному военному столкновению.
Менее чем за две недели до встречи на Эльбе, Ф.Д. Рузвельт, позируя русской портретистке Елизавете Шуматовой, произнёс последние слова на своем посту. 32-й президент США, бессменно руководивший страной с 1933 года, один из главных архитекторов антигитлеровской коалиции и послевоенного мироустройства, сумел выстроить пусть и не всегда простые, но конструктивные отношения со Сталиным. Отныне хозяином Белого дома становился Гарри Трумэн — случайный человек, который провел на посту вице-президента всего 82 дня, один раз за чашкой кофе, второй — вообще «на бегу» поговоривший с Рузвельтом, никогда не интересовавшийся повесткой Тегеранской и Ялтинской конференций, даже не подозревавший о существовании Манхэттенского проекта. Он и сам признавался, что чувствовал в те апрельские дни так, словно «луна, звёзды и все планеты обрушились на него».
По мнению крупнейшего советского и российского американиста, д-ра ист. наук. А.И. Уткина: «Рузвельт поднимался над проблемами, всегда стремясь избежать лобового противостояния. Трумэн пытался доказать самому себе и другим, что он будет жестче, чем Рузвельт... Трумэн не был готов к большой политике. Его кругозор был ограничен провинциальным изоляционизмом Среднего Запада».
Беседуя на склоне лет с писателем Ф.И. Чуевым, В.М. Молотов даст более жёсткую характеристику: «Рузвельт был матерым империалистом. Но он умел прятать свое отношение к нам, а Трумэн — тот совсем не умел прятать. Откровенно очень враждебно относился». А потом добавит ещё более хлёстко: «Трумэн был просто "туповат"».
Смерть Рузвельта совпала с подготовкой учредительной конференции Организации Объединённых Наций в Сан-Франциско. По пути туда В.М. Молотов по поручению И.В. Сталина должен был донести до Трумэна советское понимание послевоенного мироустройства. В этот момент решающую, историческую, роль в эскалации напряженности, отчасти невольно, сыграл сторонник жесткой линии в отношении СССР, американский посол в Москве Аверелл Гарриман. Постоянный представитель СССР при ООН О.А. Трояновский вспоминал, как однажды в 1947 году Сталин с грустью заметил: «Этот человек несет свою долю ответственности за ухудшение наших отношений после смерти Рузвельта».
Осознавая, что неискушенный во внешней политике Трумэн не готов к переговорам с жестким и опытным сталинским наркомом, Гарриман совершил беспрецедентный и рискованный шаг. На приобретённом для личных перелётов тяжёлом бомбардировщике Б-24 «Liberator» (наследник железнодорожной империи Union Pacific мог это себе позволить) Гарриман поставил мировой рекорд скорости трансатлантического перелёта над все еще активным европейским театром военных действий. В результате, взяв с собой английского посла Арчибальда Керра, он прибыл в Вашингтон почти на двое суток раньше выбравшего безопасный, но продолжительный маршрут через Сибирь и Аляску Молотова.
Выигранное время было использовано для интенсивного инструктажа Трумэна. Так в сознании Трумэна — склонного к жесткости провинциального сенатора, не сумевшего получить высшего образования, однако командиром артиллерийской батареи прошедшего сквозь ужас Первой мировой войны, — навсегда сформировался негативный образ насаждающего марионеточные режимы Кремля. Беседу с Гарриманом Трумэн завершил фразой: «Я не боюсь русских. Я буду с ними тверд, но справедлив», и добавил: «Они могут катиться ко всем чертям».
За три дня до встречи на Эльбе Молотов вошел в Овальный кабинет. По воспоминаниям переводчика Чарльза Болена: «Трумэн обрушился на Молотова с такой яростью, что я едва успевал переводить. Это был не дипломатический диалог, а допрос». Гарриман был обескуражен, а
Молотов опишет это так: «Трумэн начал говорить со мной приказным тоном. Такого я не ожидал...». Он оборвал Трумэна: «В таком тоне со мной в жизни никто не разговаривал!». На этом встреча завершилась.
«Грубая беседа Трумэна с Молотовым не была причиной холодной войны, но она стала поворотным моментом, символом смены тона, поворота к той дороге, которая вела к конфронтации», — резюмирует А.И. Уткин.
Следующий, более зловещий сигнал был послан Трумэном летом 1945 года. Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, безусловно, были адресованы и Советскому Союзу.
Но прежде, дождавшись первого успешного испытания атомного оружия на полигоне Аламогордо, во время Потсдамской конференции Трумэн «как бы небрежно» поведал Сталину, о том, что США создали «оружие необычайной разрушительной силы». Советский лидер в ответ, по воспоминаниям Г.К. Жукова, лишь кивнул со словами о том, что надеется на его «хорошее применение против Японии». Молотов с усмешкой вспоминал: «В Потсдаме Трумэн решил нас удивить... хотел нас ошарашить». Ход Трумэна он охарактеризовал в Потсдаме Сталину так: «Цену себе набивают».
В 1946 году атмосфера взаимного недоверия напоминала предгрозовой воздух. В двадцатых числах февраля американский chargé d'affaires в Москве Джордж Кеннан, начавший работу в СССР в 1933 году в составе миссии первого посла Уильяма Буллита, отправил в Вашингтон «Длинную телеграмму». Вместо ответа на весьма второстепенный запрос казначейства США с просьбой сформулировать причины отказа СССР от вступления в Международный валютный фонд, был направлен огромный по меркам шифротелеграммы текст, содержащий основанный на его субъективных оценках всесторонний анализ советской внешней политики объёмом в 5300 слов. Ключевой тезис документа сводился к тому, что советская власть, базирующаяся на марксистской догме о неизбежной враждебности капитализма, не способна к мирному сосуществованию с Западом. Как призыв к действию, красной нитью прослеживалась фраза: «Советская власть нечувствительна к логике разума, но она крайне чувствительна к логике силы» — в форме «долгосрочного, терпеливого, но твёрдого и бдительного сдерживания СССР».
Главный сторонник «жёсткой линии» в отношении СССР в администрации Трумэна, министр военно-морских сил Джеймс Форрестол, немедленно разглядел в «Длинной телеграмме» фундамент для будущей внешней политики и превратился в её главного лоббиста — «евангелиста», как образно пишут американские исследователи. Лично распорядившись размножить документ на мимеографе, он разослал его ключевым фигурам в Госдепартаменте, Пентагоне и Белом доме. Телеграмма произвела эффект разорвавшейся бомбы. Единственным человеком, который её не прочитал, оказался… Трумэн.
Современные исследователи уверенно ставят под сомнение факт его непосредственного знакомства с полным текстом «Длинной телеграммы». Авторы вышедшей в 2019 году книги «Второй по влиянию человек в мире» прямо утверждают: «нет никаких доказательств того, что президент Трумэн когда-либо читал телеграмму Кеннана или даже интересовался ею». Вместо неё на стол президента легла служебная записка, подготовленная начальником Объединенного комитета начальников штабов адмиралом Уильямом Леги, которая, по сути, представляла собой «"Длинную телеграмму", сокращённую до формата буллет-поинтов» с комментариями самого Леги. Этот бюрократический манёвр породил историографический казус: адмирал Леги впоследствии считал именно себя подлинным автором политики сдерживания, заявляя, что концепция Кеннана служила лишь технической основой для его собственной внешнеполитической стратегии.
Пройдет всего несколько дней, и 5 марта 1946 года, в Фултоне, в присутствии президента Трумэна, в его родном штате Миссури, выступит отставной премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Он объявит, что от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике над Европой опустился коммунистический «железный занавес», и призовет к созданию «братской ассоциации англоязычных народов» для противостояния СССР.
14 марта 1946 года И.В. Сталин дал свою оценку этой речи на страницах «Правды»: «Я расцениваю ее как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами... По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны». В.М. Молотов рассказывал: «"Железный занавес" — это выражение Геббельса. Черчилль только широко применял его». Термина «холодная война» легендарный нарком избегал, объясняя: «По-моему, хрущёвское. При Сталине в западной прессе было, а потом к нам перешло».
Не успокоившись на достигнутом, Форрестол назначил Кеннана заместителем директора только что учреждённого Национального военного колледжа с полной свободой действий и единственной задачей: переписать имеющую гриф «секретно» «Длинную телеграмму» в публичный манифест будущей американской внешнеполитической стратегии.
В итоге, летом 1947 года, под псевдонимом «господин Икс», Кеннан опубликовал на страницах журнала Foreign Affairs статью под названием «Истоки советского поведения», в которой тезисы «Длинной телеграммы» обрели форму в стройную концепцию «сдерживания» СССР, которой суждено будет лечь в основу «доктрины Трумэна» и по сей день служить своего рода «катехизисом» американской внешней политики.
Этот курс на жёсткую конфронтацию с Москвой не был принят американским обществом и истеблишментом единодушно. Против политики Трумэна выступило окружение Рузвельта.
Так, его школьный товарищ по Гротону, блестящий стратег и один из идейных архитекторов послевоенного мироустройства, экс-заместитель госсекретаря Самнер Уэллес называл её «зачастую неуклюжей и предвзятой, а в лучшем случае неэффективной и бесплодной».
Бессменный министр финансов в администрации Рузвельта Генри Моргентау-младший утверждал, что «политика военного сдерживания неэффективна против психологической, экономической и политической угрозы со стороны Советского Союза». Министр внутренних дел в администрациях Рузвельта и Трумэна Гарольд Икес задавался прямым вопросом: «Почему США должны хотеть воевать со своим недавним союзником?». Категорически возражало против нее левое крыло Демократической партии в лице сенатора Клода Пеппера, характеризовавшего советского лидера как «человека, которому можно доверять».
Представляющий противоположный лагерь, убеждённый антикоммунист, неформальный лидер консервативного крыла республиканцев, сенатор Роберт Тафт по прозвищу «Мистер Республиканец» утверждал, что политика нового президента приведёт Америку к принятию непосильных и опасных внешнеполитических обязательств. Он небезосновательно высказывал предположения, что «от ООН до Атлантического пакта и доктрины Трумэна, попахивают запутанными альянсами и чрезмерными обязательствами», ввязыванием в европейские конфликты. Так, выступая 26 июля 1949 года в Сенате с программной речью против ратификации Североатлантического договора (НАТО), Тафт задавался вопросом: «Как бы мы себя чувствовали, если бы Россия взялась вооружать страну у наших границ — Мексику, например?».
Ту же самую мысль высказывал во время легендарного выступления «Путь к миру» (The Way to Peace) перед 20 тысячами человек в Мэдисон-Сквер-Гарден 12 сентября 1946 года вице-президент третьего президентского срока Рузвельта, министр торговли в администрации Трумэна Генри Уоллес: «У нас не больше дел в политических вопросах Восточной Европы, чем у России в политических делах Латинской Америки, Западной Европы и Соединенных Штатов... чем жестче мы будем действовать, тем жестче будут становиться русские».
Главным оппонентом «мистера Х» стал самый влиятельный в США на тот момент политический обозреватель, лауреат двух Пулитцеровских премий Уолтер Липпман, который летом 1947 года опубликовал в New York Herald Tribune беспрецедентную серию из 14-ти статей с возражениями против аргументов, изложенных в «Истоках советского поведения». Липпман доказывал, что политика, пережившего войну Советского Союза, более не определяется марксистскими догматами, а возвращается к историческим истокам российской государственности. Утверждал, что для Сталина имеют значение лишь две задачи: восстановить страну и обезопасить ее западные границы. Говорил о том, что Москва не стремится к мировому доминированию, а советская экономика не выдержит испытания еще одной войной… Он писал: «Мое возражение против политики сдерживания состоит не в том, что она стремится противопоставить советской мощи американскую мощь, а в том, что эта политика ошибочна по замыслу и должна привести к неправильному использованию американской мощи».
В одной из тех его статей содержалась предельно актуальная сегодня характеристика политики сдерживания: «Она вынуждает Соединённые Штаты отвечать на советское противодействие, используя сателлитов, марионеточные правительства и агентов, которые субсидируются и поддерживаются, хотя их эффективность скудна, а надёжность сомнительна».
Несмотря на то, что впервые использовал термин «холодная война» Джордж Оруэлл, именно Уолтер Липпман ввёл его в обиход, всего лишь назвав так одну из статей этой серии, что свидетельствует о масштабе его авторитета.
Однако, американскую внешнеполитическую стратегию формировали люди из окружения Трумэна. Среди них был и Джеймс Форрестол, болезненная одержимость которого «красной угрозой» закончилась одновременно трагично и комично. В мае 1949 года с криком «Русские идут!» он выпрыгнет из окна 16-го этажа военно-морского госпиталя в вашингтонском пригороде. Или же госсекретарь Дин Ачесон с маниакальным рвением клеймивший СССР как «агрессивно-империалистическую державу», которая, по его словам, «пыталась распространить свое господство везде, куда дотягивалась ее рука, и сеяла хаос и разрушение там, куда не дотягивалась».
Колоссальное влияние на Трумэна оказывал председатель сенатского комитета по иностранным делам Артур Ванденберг, который на встрече с президентом 27 февраля 1947 года сообщил, что для согласования с Конгрессом перехода к новому принципу формирования военного бюджета, так называемому «единому военному бюджету», нужно «как следует припугнуть американский народ», а по другим источникам, сказал: «запугать американцев до чёртиков» (англ. scaring the hell out of Americans). Сенатор-демократ Джеймс Фулбрайт, узнав об этом, с горечью заметит: «Мы запугали себя до полусмерти и теперь готовы финансировать всё, что назовут "антикоммунистическим"».
Трумэн же последует совету Ванденберга, результатом чего станет существующий и по сей день прямой и практически бесконтрольный доступ частного американского ВПК к государственному бюджету.
Решающий институциональный сдвиг, превративший истерическую антисоветскую риторику в государственную стратегию, произойдет 26 июля 1947 года с подписанием Закона о национальной безопасности. В соответствии с ним, навсегда меняя баланс власти в США, образовались Совет национальной безопасности, Центральное разведывательное управление и Министерство обороны.
Артур Ванденберг, как председатель комитета по иностранным делам, обеспечил закону двухпартийную поддержку. Дин Ачесон, тогда ещё в должности заместителя госсекретаря, курировал создание разведывательного сообщества. Позже он сравнит события тех дней с первой главой Книги Бытия, назвав мемуары «Присутствуя при сотворении». Джеймс Форрестол выступит в роли главного разработчика военного раздела закона и получит назначение первого в истории США министра обороны. По мнению большинства исследователей, именно этот закон заложил фундамент так называемого «двойного правительства» в виде неконтролируемой системы органов национальной безопасности, существующей параллельно с официальными ветвями власти.
Этот закон встроил «холодную войну» в саму архитектуру американской государственности и привел к образованию «глубинного государства», во многом зиждущегося на не подконтрольном ни Конгрессу, ни президенту, взаимодействии внутри триумвирата бюрократических аппаратов сформированных тогда ведомств.
Сами же идеологи «сдерживания» — и Джордж Кеннан, и адмирал Леги, — уже к началу 1950-х годов, судя по их мемуарам, испытывали явное разочарование тем, как Белый дом распорядился этой концепцией. То, что задумывалось ими как филигранная дипломатическая стратегия, стало военной, политической, внешнеэкономической и военно-промышленной доктриной. Уже как профессор Института перспективных исследований в Принстоне и лауреат Пулитцеровской премии Джордж Кеннан в первом, вышедшем в 1967 году, томе воспоминаний написал: «Я чувствовал себя как человек, который по неосторожности столкнул большой валун с вершины утеса и теперь беспомощно наблюдает за его разрушительным путем в долине внизу, содрогаясь и вздрагивая при каждом новом зрелище катастрофы». В 1997 году он сделает запись в дневнике: «Глубокая приверженность нашего правительства продвижению расширения НАТО вплоть до российских границ — это величайшая ошибка всего пост-холодного периода». Он не видел в расширении НАТО ничего, кроме «новой холодной войны, которая, вероятно, закончится горячей». В одном из последних интервью Джордж Кеннан скажет: «Я всегда считал ошибкой пользоваться временно ослабленным положением другой великой державы для получения преимуществ... Это вызовет негодование и в конце концов обернется против нас».
Братские объятия около разрушенного моста через Эльбу представляются нам причудливым артефактом, предвестником несостоявшейся утопической альтернативной истории.
Дух Эльбы и Ялты сменила полная взаимного недоверия атмосфера переговоров в Женеве, Хельсинки, Рейкьявике и более десятка «опосредованных войн»: в Корее, Вьетнаме, Конго, Никарагуа, Лаосе Афганистане, на Украине… Сегодня мы используем термин «гибридная война» и говорим о «духе Анкориджа», который по меткому выражению научного директора Международного дискуссионного клуба «Валдай» Ф.А. Лукьянова — «завис между амбициями и реальностью». Иначе сейчас и не может быть. Американскую внешнюю политику по-прежнему определяет не склонный к эксцентричным выходкам хозяин Белого дома, а вашингтонское «глубинное государство». Валун, который Кеннан столкнул с вершины утеса продолжает, «создавая катастрофы» катится вниз по своему «разрушительному пути», но все-же исторический пример встречи на Эльбе оставляет нам право на надежду.
Дмитрий Фёдоров
Фото gazeta.ru Allan Jackson/Getty Images
