В предыдущей статье цикла — «Дружина Руси: варяги, степь и воин, который дрался копьём» — речь шла о людях: как ранняя дружина складывалась из варяжских отрядов и степных влияний. Теперь от людей и тактики перейдём к вещам — к самому железу, которое воин носил на теле. В массовом представлении дружина X века — строй одинаковых богатырей с мечами. Картинка красивая, но неверная. Мечей каролингского типа на всю Киевскую Русь археологи насчитали чуть больше сотни. А железо на теле воина работало паспортом: по нему читались и место в иерархии, и дальние связи Руси.
Копьё, а не меч
Начнём с оружия, о котором в героических картинах вспоминают в последнюю очередь. Дружинник воевал прежде всего копьём. Оно задавало структуру боя: держало врага на дистанции, работало в тесном строю под прикрытием щитов, связывало воина с соседями по фронту. Меч — предмет статуса. Копьё — предмет работы. Обидно для эпоса, но правдиво: воспевали меч, а спину прикрывала простая палка с железным пером.
Понять, как копьё работало, помогает типология наконечников А. Н. Кирпичникова из многотомного труда «Древнерусское оружие». По форме, размерам и технологии он выделил несколько десятков типов. Для X — начала XI века важны прежде всего четыре линии, и каждая — не просто форма железа, а способ быть воином в конкретном крае и в конкретной роли.
Наконечники копий. 1-2 – ланцетовидные; 3 – ромбовидный; 4-7 – удлиненно-треугольной формы
Первая — ланцетовидный наконечник. Длинное, плавно сужающееся к острию лезвие, чёткая симметрия, массивная втулка под тяжёлое древко. Форма широко разошлась в варяжской среде и в дружинных погребениях Руси X века, а назначение у неё соответствующее: плотный пеший строй. Копьё удобно выносить вперёд из-за щитовой линии и бить — сильно, колющим или режущим ударом по тому, кто пытается прорвать строй. В Гнёздове первой половины X века ланцетовидные наконечники попадаются часто, вместе с наконечниками стрел той же формы.
Вторая линия — удлинённо-треугольный наконечник, разошедшийся по славянским областям Руси. Основание широкое, острие сужается постепенно, длина меньше, чем у ланцетовидного. Это универсал: годится и в бою, и на охоте. По географии он куда шире ланцетовидного и встречается там, где скандинавский след едва заметен. Проще говоря, ланцетовидное копьё тяготеет к дружинной, варяжской среде, а треугольное — оружие более массовое.
Третья линия — черешковые наконечники, характерные для финно-угорских и северных зон. Вместо втулки тут тонкий стержень, вставленный в прорезь древка и закреплённый обмоткой. Конструкция проще, но и слабее, поэтому годится в первую очередь для лёгких копий и дротиков: метнуть на дистанции, сманеврировать в лесной войне. Для дружины X–XI веков такие наконечники играли вспомогательную роль. Но в Приладожье и на севере, где скандинавский и финно-угорский миры соприкасались вплотную, они вполне могли оказаться в арсенале.
Четвёртая линия важнее всех для дальнейшей истории — именно с неё начинается поворот к конному бою. Пиковидные наконечники восточного происхождения приходят на Русь в X–XI веках. Лезвие узкое, ромбического или квадратного сечения, малой ширины и большой толщины. Рубить им нечего — такой наконечник создан пробивать. Узкая четырёхгранная пика хорошо проходит сквозь кольчужное плетение, а короткое перо — рабочая, лезвийная часть наконечника — легче извлечь после удара, не выворачивая всаднику плечо. Это оружие конной сшибки. К XIII веку узколезвийные пики и копья станут одним из основных видов оружия тяжёлой кавалерии на Руси и в сопредельных землях, наряду с мечами и булавами. А в X–XI веках они лишь начинают входить в арсенал элиты — и это первый сигнал поворота к конному бою.
Где чьё железо
Типы копий легли по пространству Руси не случайно. Разброс находок по землям — это отпечаток влияний и центров, где собиралась воинская элита.
Приладожье и северо-запад (Старая Ладога, Новгород) — зона тройного синтеза. Тут соседствуют ланцетовидные скандинавские формы, черешковые финно-угорские и универсальные славянские. Ладога была одним из самых ранних пунктов варяжского присутствия в Восточной Европе, и вооружение отражает это соседство разных традиций в одном месте.
Гнёздово под Смоленском — крупнейший узел дружинной культуры X века, стоявший на пути из варяг в греки, к Киеву. Здесь сосредоточено большое число воинских погребений. По наблюдениям Д. А. Авдусина и последующих исследователей, около 9–10 % захоронений содержат предметы вооружения: мечи, наконечники копий и стрел. В первой половине X века тут широко представлены каролингские мечи и ланцетовидные наконечники. Скандинавский компонент силён, но рядом лежат и общеславянские формы.
Среднее Поднепровье (Киев и Чернигов) даёт иную картину. Скандинавский след есть, но культура откровенно синкретична: рядом со скандинавскими копьями и мечами лежат восточные пики, ламеллярные пластины (доспех из мелких пластин, связанных шнуром), шлемы азиатского типа. Черниговская «Чёрная могила» соединяет ланцетовидные и треугольные копья с богатым восточным набором: пластинами доспеха, островерхим шлемом, наборными поясами. Здесь дружина раньше всего осваивает степные формы, и отсюда усиление конного компонента пойдёт дальше.
Отсюда вывод, неудобный для патриотической версии. «Исконность» русского вооружения — красивая выдумка. Сила дружины была в другом: она умела сплавить франкское, восточное и скандинавское в один комплекс. Разброс наконечников по землям говорит об этом внятнее любых деклараций.
Топор из Шекшова, парадное оружие XI века, найденное в 2011 году в Ивановской области
Топор: от мужицкого инструмента до элитного чекана
Признаюсь, топор долго казался мне самым скучным пунктом в этом списке — что там разбирать, колун и колун. Оказалось, ровно наоборот: именно топор лучше всего показывает, как одна и та же вещь работала маркером статуса.
Топор принято считать примитивным оружием бедноты — тем, что подвернулось под руку крестьянину, идущему в ополчение. Отчасти это правда: топор действительно был массовым оружием ополчения. Но за этим скрывается целая иерархия — от простой секиры до элитного чекана.
На территории Древней Руси найдено около 1600 топоров. Разбирая этот массив, Кирпичников выделил три крупные группы: специально боевые топорики-молотки — чеканы; секиры малых форм, похожие на рабочие, но пригодные и в походе, и в бою; тяжёлые рабочие топоры, редко ходившие на войну. По форме топора нередко можно судить о положении владельца.
Чекан — небольшой топорик-молоток: узкое лезвие, массивный обух с бойком, смещённый центр тяжести. Рубить им дерево неудобно и незачем — конструкция бьёт концентрированным ударом по шлему или по пластинам доспеха. Хозяйством такую форму не объяснишь. Чеканы чаще попадаются в богатых дружинных погребениях и вяжутся с профессиональными воинами, которые специализировались на бронированном противнике.
Другую, самую многочисленную часть составляют универсальные секиры среднего размера с довольно широким лезвием, годные и дерево рубить, и в бою ударить. Это оружие людей, совмещавших войну и хозяйство. Крестьянин брал в поход то, чем пользовался каждый день.
Отдельные типы связывают со скандинавской традицией — треугольные боевые топоры, так называемые бродексы, с широким удлинённым лезвием под резкий рубящий удар. В скандинавских погребениях эпохи викингов боевой топор часто заменяет меч: его проще и дешевле сделать, а урон он наносит серьёзный. На Руси такой топор мог быть оружием и дружинника, и зажиточного ополченца — того, кто занимал промежуток между элитой и массой.
Почему топор был так распространён, понятно из экономики. Он есть почти в каждом хозяйстве, и почти каждый взрослый мужчина умеет им работать. Сделать его можно в небольшой мастерской, где плавят болотную руду. Меч требовал сложной металлургической базы, топор — нет. Поэтому уровень вооружения массового населения археолог отслеживает как раз по топорам: мечи собирались в руках немногих, а топор был «демократичным» железом.
Дальнейшая судьба боевого топора видна уже за пределами нашего периода. В XIII веке, когда расходится пластинчатый доспех, появляются секиры с настолько утяжелённым обухом-молотком, что главным становится не рубящий, а крушащий удар. Это прямое развитие чекана — того самого «антидоспешного» инструмента, зачатки которого лежат в дружинных погребениях X–XI веков.
Мечи. 1 — Ленинградская область, Государственный Эрмитаж (тип VII); 2 — Ленинградская область, ГИМ (тип VII); 3 — Ленинградская область, ГИМ (тип VII?); 4 — Украина, Киевский исторический музей (тип VII)
Меч: импортный клинок и легенда о Людоте-ковале
Теперь о предмете, вокруг которого выросло больше всего домыслов. Меч в дружине X–XI веков — символ, а не рабочий инструмент. И почти всегда привозной.
Подавляющее большинство мечей Киевской Руси относится к каролингскому типу — франкским клинкам VIII–X веков. По подсчётам оружиеведов, на территории Руси найдено более сотни каролингских мечей и около семидесяти пяти романских мечей XI–XIII веков — более поздних клинков с коротким перекрестием и массивным навершием. Каролингский клинок узнаётся по широкому долу, массивному лезвию и узорчатой поверхности, которую давало сочетание мягкого и твёрдого железа.
Об этих клинках знали и на Востоке. В трактате «О мечах» арабский учёный Ал-Кинди (IX век) описывает франкские мечи как высококачественные изделия, собранные из мягкого и твёрдого железа, и отделяет их от простых типов без такой внутренней структуры. В арабской литературе их называли «ал-фаранджия» — франкские — и ставили выше многих местных образцов.
Путь клинка на Русь шёл через варяжские каналы: торговля и набеги на реках Восточной Европы, серебро и оружие в обмен на меха и рабов. Меч мог прийти подарком, наградой за службу, частью добычи или товаром. И современники это понимали. Ибн Фадлан, описывая русов, оставил прямое свидетельство :
С каждым из русов имеется секира, и меч, и нож. Мечи их плоские, с бороздками, франкские.
Франкские, не местные. Так их и воспринимали.
Сама редкость меча говорит о его роли. Немногим больше сотни каролингских клинков на все воинские поколения Руси — это не массовое оружие, а привилегия. В Гнёздове и Чернигове мечи лежат в богатых погребениях, рядом с наборными поясами, дорогими украшениями и элементами доспеха. Похоже, меч чаще служил знаком статуса, чем повседневным рабочим оружием, а грубую работу по врагу делали копьё и топор. Дружинник с мечом — верхушка пирамиды, а не её основание.
С мечом связана и самая живучая патриотическая легенда — о «славянских мечах», которые русские кузнецы будто бы ковали не хуже франкских. Питают её несколько находок с кириллическими надписями. Главные — меч из окрестностей села Фощеватая на Полтавщине (Миргородский уезд Полтавской губернии) с надписями «КОВАЛЬ» и «ЛЮДОТА» и меч из Киева с надписью «СЛАВ».
Разберём по порядку. Сначала о фощеватовском клинке. Исследование показывает, что надпись на нём читается как имя мастера — «Людота» — и слово «коваль», то есть кузнец. «Коваль Людота» — имя и профессия. Меч отвечает каролингскому образцу: общая длина 85,7 см, клинок 67,9 см, ширина лезвия от 4,9 до 3,8 см. Теперь о киевском мече. На нём уцелело только «СЛАВ» — вероятно, начало имени вроде Славуты или Славомира, тоже подпись мастера. Чтобы кузнец начал выводить буквы на клинке, письменная культура должна была прожить в ремесле какое-то время: мастер был грамотен, знал кириллицу и решил пометить изделие своим именем.
И здесь честно признаюсь: очень хочется, чтобы «Людота» оказался русским оружейником, ковавшим клинки не хуже франков. Но желание — плохой аргумент, а факты тянут в другую сторону. Из подписи не следует, что клинок выкован здесь целиком. Куда вероятнее, что мастер оформлял привозной клинок: ставил рукоять, ножны и надпись. За осторожность говорит и археология металлургии: крупных шлаковых отвалов, неизбежных при массовом производстве высококачественных клинков, на Руси X–XI веков не находят. Итог таков. Надписи «КОВАЛЬ» и «СЛАВ» — ценное свидетельство того, что русские мастера были грамотны, работали с клинковым оружием и гордились ремеслом. Но доказательством массового местного производства клинков каролингского качества они не служат. Клинок, скорее всего, приходил с Запада, а русской была отделка.
Доспех: три этажа защиты
Защита тела распределялась по трём этажам: кольчуга, шлем и щит. Начнём с кольчуги. Это рубаха из железных колец, доходившая до бёдер или до колена, где кольца попеременно склёпаны и сварены. Позднее появятся панцирные кольчуги с плоскими кольцами, легче и устойчивее к колющему удару. Кольчуга прослужит с X по XVII век. Но в наш период это редкость. Находки X–XI веков сосредоточены в крупных центрах — Гнёздово, Чернигов, Новгород, Гомель, — и это прямо указывает на элитарный характер такой защиты. Причина в экономике: каждая рубаха — тысячи колец, которые надо вырезать, согнуть, склепать или сварить. Одеть кольчугами всех воинов при ограниченной металлургической базе было невозможно. Кольчуга оставалась привилегией старшей дружины; младший воин обходился щитом и плотным кафтаном.
Этот экспонат представляет собой реконструкцию кольчужного доспеха, вероятно, русского воина XIII–XVII веков, состоящего из кольчуги и шлема
Второй этаж защиты — шлем. С находками для X–XI веков вышла показательная неровность: шлемы известны для X века и снова для XII–XIII столетий, а вот XI век зияет почти пустотой. Это не значит, что тогда шлемов не носили. В третьем выпуске «Древнерусского оружия», посвящённом доспеху, Кирпичников подчёркивал: дело не в отсутствии шлемов, а в скудости археологических находок для того столетия — дыра в материале, а не в истории. Типологически русские шлемы — преимущественно втульчатые сфероконические наголовья, генетически связанные с азиатским Востоком. Шлем из кургана Гульбище X века собран из четырёх треугольных пластин: передняя и задняя ложатся на боковые, что типично для восточной конструкции. Ещё один гнёздовский шлем, с округлой тульей, относят по классификации Кирпичникова к франко-нормандскому типу. А черниговский островерхий шлем с наносником и позолотой соединяет восточные и скандинавские мотивы в одном предмете. Вот и вся «самобытная национальная форма русского шлема»: перед нами восток плюс запад.
Наконец, щит — главное индивидуальное средство защиты и при этом самое доступное. Он нетяжёл, годен и пешему, и конному. В X веке преобладают круглые щиты с умбоном — железной выпуклой накладкой в центре, прикрывающей кулак, — и кулачным хватом; такими удобно строить плотную стену, закрытую от стрел и копий. Ближе к концу X — в XI веке в дружинной среде появляются продолговатые и миндалевидные щиты общеевропейского типа, прикрывающие ногу и корпус всадника. Позднее, по мере распространения закрытых шлемов, верхнюю округлую часть миндалевидного щита стали срезать за ненадобностью — так родился треугольный щит. Доступность тут решает всё: основа щита — дерево и кожа, металла нужно немного, лишь на умбон и оковки. Поэтому щит был почти у каждого воина, тогда как кольчуга и шлем оставались уделом немногих. И через щит проходили все удары: от его качества напрямую зависело, переживёт ли воин бой.
Отдельной, самой узкой ступенью стоит пластинчатый (ламеллярный) доспех — набор из мелких металлических пластин, связанных шнуром в гибкую броню. На Руси X–XI веков это большая редкость, встречающаяся лишь в богатейших дружинных погребениях, и по цене он превосходил даже кольчугу.
Пирамида, а не братство
Теперь сложим защиту вместе. О братстве равных говорить не приходится. Щит был почти у всех. Кольчуга — у меньшинства. Шлем — у ещё меньшего числа. Пластинчатый доспех — у совсем узкой элиты. Это не просто техника, это распределение шансов выжить.
Защищённость тела прямо влияла на выживаемость, а выживаемость — на карьеру. Кто лучше прикрыт железом, тот чаще переживал сражение, а значит, чаще получал долю добычи, милость князя и статус. Археология показывает, что кольчуга, шлем и пластинчатый доспех собираются в богатых дружинных погребениях, тогда как большинство воинов ограничивалось щитом и более простой защитой. За этим стоит внутренняя стратификация дружины: старшая дружина — бояре, огнищане (владельцы крупных хозяйств) и гриди (ближние дружинники князя) — против младших воинов и ополчения. Они могли стоять в одном строю, но при жёсткой сшибке их шансы уцелеть были неравны. И разница воспроизводила саму себя: лучше защищённые дольше жили и выше поднимались.
Вот почему оружие и доспех стоит читать как социальный документ, а не как техническую тему для узких специалистов. Меч, кольчуга, шлем были знаками принадлежности к верхушке. Их отсутствие при богатом прочем инвентаре — сигнал о границе, которую воин не переступил. Дружина X–XI веков была внутренне расслоённой, и железо на теле отражало это расслоение точнее любого титула.
Куда это ведёт
Коротко, что вышло. Копьё делало воина частью строя, и форма наконечника выдавала, в каком строю и в каком краю он воевал. Топор связывал труд и войну и тянулся от крестьянского двора до элитного чекана. Меч включал дружину в дальние торговые и военные сети Евразии и служил знаком элиты, а не рабочим железом. Кольчуга, шлем и щит выстраивали три этажа защиты, где большинству доставался только нижний. Вооружение было имущественным паспортом и одновременно следом того, что Русь брала лучшее у Скандинавии, Запада и Востока и сводила это в один комплекс.
В этом наборе уже спрятана пружина перемен. Узкая гранёная пика восточного образца, приспособленная пробивать кольчугу с седла, — не просто ещё один тип наконечника. Это знак того, что дружина начинает пересаживаться на коня. Как пеший строй копейщиков уступает место коннице, как вместе с этим меняется вооружение и падает роль народной пехоты, как складывается служилое сословие — об этом в следующей статье цикла: «От дружины к коннице: эволюция войска и изменение социальной структуры (X–XIII вв.)». Оружие, разобранное здесь, будет там отправной точкой.
Литература
Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 1: Мечи и сабли IX–XIII вв. М.; Л.: Наука, 1966.
Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 2: Копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени IX–XIII вв. М.; Л.: Наука, 1966.
Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 3: Доспех, комплекс боевых средств IX–XIII вв. Л.: Наука, 1971.
Кирпичников А. Н. Русские шлемы X–XIII вв. // Советская археология. 1958. № 4.
Авдусин Д. А. Гнёздовские курганы в исследованиях С. И. Сергеева // Гнёздовский археологический комплекс: Материалы и исследования. М., 2001. (о доле погребений с оружием).
Ал-Кинди. О мечах (трактат IX в.); Ибн Фадлан. Записка о путешествии на Волгу — свидетельства современников о вооружении русов.
Лев Собин
