Образы водоплавающих птиц в руской народной традиции



Образы водоплавающих птиц — уток, гусей и лебедей — играют в руской фольклорной традиции исключительную роль. Зачастую именно утица, лебедь или гусь маркируют собой сферу сакрального в обрядовых песнях календарного цикла. Так, "уточка полевая" или "утка луговая" — характерные персонажи песен масленицы — праздника, связанного с культом предков и заклинанием плодородия грядущего земледельческого года. В одной из масленичных песен масленицу называют "белой уткой", в другой, сибирской, "гусляную" масленицу провожают своими криками летящие гуси, в третьей — весёлыми криками призывают её, когда до масленицы остаётся один день1. Но в действительности в это время на данных территориях нет и не может быть гусей, — их весенний прилёт происходит значительно позднее, так же, как нет и не может быть гусей-лебедей перед Рождеством. Однако в песне, записанной П. В. Шейном в Псковской губернии, поётся:

Приходила Коляда наперёд Рождества,
Виноградье красно-зелёное моё!
Напала пороша снегу беленького:
Как по этой по пороше
Гуси-лебеди летели — коледовщики, недоросточки.

Ей вторит виноградье из деревни Евсеевская Тарногского района Вологодской области, записанное Д. М. Балашовым, Ю. И. Марченко и Н. И. Калмыковой:

Щче-то припевка про гуся, ой
С виноградьем да и вся, да
Виноградиё, ой
Красно-зелёновоё.

В волочебных песнях, имевших также ритуальное значение и считавшихся способом магического подчинения человеку сил природы, довольно часто фигурируют гуси-лебеди. Так, в одной из песен, записанных П. В. Шейном в Псковской губернии, есть исключительно интересное противопоставление:

Не гуси летят, не лебеди,
Христос воскрес на весь свет!

Имеет смысл в этой связи вспомнить, что и колядовщики, и волочебники воспринимались в народной традиции как воплощение душ предков, которым подавалось ритуальное подаяние, и связь их с гусями-лебедями, судя по всему, была не случайной. Об этом свидетельствует концовка зачина выше цитированной волочебной песни Псковщины:

Не гуси летят, не лебеди —
Христос воскрес на весь свет!
Идут-бредут волочебники,
Волочебники-полуночники.

О связи водоплавающих птиц с тем светом, со смертью свидетельствуют также руские народные загадки:

На море, на окияне,
На острове Буяне
Сидит птица Юстрица;
Она хвалится, выхваляется,
Что все видала, всего много едала
Видала царя в Москве,
Короля в Литве,
Старца в келье, дитя в колыбели,
А того не едала, что чего в море
Не достала. (Смерть)

Сидит утка на плоту,
Хвалится казаку:
Никто меня не пройдёт,
Ни царь, ни царица,
Ни красна девица. (Смерть)

В таком последнем весеннем обряде, как "Похороны Костромы", также целиком связанном с заклинанием плодородия, обращением к предкам — подателям плодородия, во Владимирской губернии к главному персонажу обряда обращались следующим образом:

Костромушка моя, Костромушка.
Моя белая лебедушка.
У моей ли Костромы много золота-казны,
Костромушка-Кострома, лебедушка-лебеда!

В песнях святочных гаданий, предвещающих свадьбу, именно гуси-лебеди летят через сад-виноград и роняют золотые обручальные кольца6. Особенно широко распространены образы серых гусей и белых лебедей в руских народных свадебных песнях, где постоянно сравнение невесты с "лебедью белой", плавающей по "морю Хвалынскому", по "Дунаю", восклицающей "на тихих заводях", "отстающей от стада лебединого", с серой утицей или с павой, которая, судя по всему, также мыслилась в руской народной традиции водоплавающей птицей (утицей или лебедью). О том, что пава и лебедь в народном представлении одно и то же и что образ павы имеет мало общего с павлинами, свидетельствует песня, записанная в 1958 году в Архангельской области, т.е. там, где, как и в бывшей Вологодской губернии было широко распространено изображение пав на свадебных полотенцах, сарафанах, подолах рубах:

Что на тихой на тишине,
Да на тихой лебединою
Да тут не паванька плавала,
Да не пава перья ронила...

В то же время жених, как правило, сравнивается с серым гусём. Интересно, что стадо гусей, к которому принадлежит гусь-жених, связано в одной из песен свадебного цикла, записанной в 1929 году в Архангельской области, со следующим кругом образов:

Из-за гор, гор высоких.
Да из-за лесу, лесу тёмного.
Да из-за садику зелёного.
Из-за садику зелёного.
Да из-за моря, моря синего,
Да поднималась туча грозная.
Да со громами со громучима,
Да с молоньями со палючима,
С молоньями со палючима,
Да с крупным-то частым дождиком,
Со крупным-то частым дождиком.
Да с бурею — со падсрой.
Да со тяжкой-то заметелицей.
Да из-под той-то тучи грозноей
До из-под той-то непроносноей
Вылетало-то стадо гусей
Да стало гусей — серых утичек.
Да во черных гусях — серых утицах.
Во черных гусях — серых утицах,
Да замешалась лебедь белая... 

В этой свадебной песне имеется полный набор сакральных символов пространства и природных стихий. В пространственные характеристики включаются и горы, и лес, и сад зелёный, и море синее, т.е. всё то, с чем в песнях свадебного цикла связано продвижение свадебного поезда, переход из одного рода в другой, смена невестой своего социального статуса. Гусиное стадо, членом которого является жених соотнесено в этой песне с целым комплексом природных явлений сакральный характер которых очевиден. Это одновременно и крупный частый дождичек, и буря, и "грома гремучие", и "молоньи палючие" и метель, которые приносит с собой гусиное стадо в образе "тучи грозной". Гуси — туча, гром, молнии, буря — взаимосвязаны.

Можно предположить, что столь серьёзное отношение к образам гусей-лебедей в народной песенной традиции, имеющее достаточно аналогов в руских народных сказках, может быть объяснено тем, что эти образы сложились в глубочайшей древности. Об этом свидетельствуют многочисленные факты. Ещё на праславянских украшениях встречаются многочисленные изображения лебедей. Они расположены по сторонам женской фигуры с поднятыми руками на бронзовом браслете VII в. до н.э. из клада в Радолинеке близ Познани. На древнеславянских зольниках, местах ритуальных костров, археологи находят вырытые в земле гигантские фигуры лебедей. Древнегреческая мифология связывает лебедей — священных птиц Аполлона — с северной окраиной Ойкумены, куда они ежегодно уносили бога к берегам холодного Кронийского океана, в земли гипербореев. Вероятно, прав Б. А. Рыбаков, считая, что "солнечных лебедей праславянского мира мы должны рассматривать не как механическое заимствование античного мифа, а как соучастие северных племён в каком-то общем (может быть, индоевропейском) мифотворчестве, связанном с солнцем и солнечным божеством"9. Он отмечает также, что образ женщины, воздевшей руки к небу, с птицами-утицами по сторонам, очень архаичный, дожил в североруской вышивке до конца XIX века10. Привески в виде утицы, гуся и лебедя доживают в славянской традиции до XII в. А. В. Чернецов отмечает, что "образы двух птиц наряду с растительным декором (чаще всего по сторонам деревца) — это традиционная в древнеруском искусстве идеограмма райского сада. Это связано с дохристианским представлением о том, что рай (ирий) — место, куда улетают птицы"11. Что касается ковшей-скопкарей, наливок, чарок, солониц, охлупней изб и т.д. в форме утки-лебедя, то всё это сохранялось на Руском Севере вплоть до рубежа XIX- XX веков.

Надо заметить, что в приведённой выше свадебной песне можно найти довольно прозрачную аналогию древнегреческому мифу о браке Зевса и Леды, только там бог-громовержец, уже обретший антропоморфный облик, в силу своего каприза становится лебедем, а в восточнославянской (конкретно северноруской) традиции мы сталкиваемся, думается, с более архаическим мифологическим пластом, когда жених и его род — стая гусей и туча, буря, гром, молния одновременно. Таким образом, со стаей гусей, а значит и с самим женихом, ассоциируется весь набор тех сакральных атрибутов, которые станут впоследствии принадлежностью только одного бога-громовержца — обожествленного неба. Так как, судя по всему, у образов гусей- лебедей общие индоевропейские истоки, необходимо обратиться к древнейшим памятникам индоевропейской мифологии — "Ригведе" и "Авесте", которые, быть может, объяснят нам истоки культовой, обрядовой роли этих птиц в восточнославянской традиции.

Общеизвестно то огромное значение, которое придаётся гусю-лебедю в индийской мифологии, теологии и натурфилософии, где он — символ солнца, Вселенной, света и неба, вселенской и индивидуальной души, определённого музыкального лада — музыки Вселенной. Ю. А. Рапопорт приводит данные "Чхандогья — упанишады" и "Пуран", где гусь — воплощение высшего существа и Вселенной. Исследователь отмечает, что в хорезмийской концепции происхождения Вселенной есть свидетельство того, что "изначальное божество, заключавшее в себе части мироздания, представлялось в образе водоплавающей птицы"12. Имя этого божества, объединяющего в себе мужское и женское начала, небо и землю, огонь и воду, свет и мрак, — Зарван. Но именно Зарваном в согдийских текстах буддийского характера именуется Брахма — творец Вселенной ведического пантеона, которого в легендах нередко олицетворяет гусь, являющийся постоянным спутником Брахмы и его "носителем" — vahana13. "Не исключено, — считает исследователь, — что образ водоплавающей птицы отражает представление об изначальности водной стихии, которую в авестийском пантеоне олицетворяла богиня, чье древнейшее имя, как полагают, было скрыто за тройным эпитетом Ардви Суры Анахиты"14. Здесь уместно также вспомнить о том, что спутником великой водной богини ведической эпохи Сарасвати был гусь, который олицетворял собой всеохватывающее небо15. Е.Е. Кузьмина также отмечает, что в индоиранской мифологии водоплавающая птица выступала олицетворением и спутницей богини-матери, связанной с водой, которая часто изображалась в виде "мирового дерева" с сидящими на нём птицами, а пара уток была в фольклоре всех индоевропейских народов символом супружеской любви.

Весьма значительную роль играли изображения водоплавающих птиц (уток, гусей, лебедей) в скифском искусстве. Д.С. Раевский отмечает, что эти изображения, как правило, встречаются на предметах явно культового назначения, и образ водоплавающей птицы был в скифском мире устойчивым религиозным символом, а в сценах инвеституры он являлся знаком богоданности царской власти.

На вопрос о том, почему именно образ водоплавающей птицы стал в иранской и скифской мифологиях образом телесного мира, Д.С. Раевский отвечает, что этот представитель земной фауны обладает способностью передвигаться во всех трёх стихиях — по суше, по воде и, наконец, по воздуху: "Показательно, что в "Ахтарваведе" отражено представление о "тройном" или "утроенном" гусе. Это скорее всего также связано с толкованием водоплавающей птицы как символа трёх зон мироздания. В.И. Коненкова отмечает, что на позднем этапе кобанской культуры (VII — нач. IV вв. до н. э.) на Северном Кавказе появляются многочисленные подвески на длинных цепочках с коньками, оленями, утицами, которые считаются специфическим привнесением скифо-савроматов19. Эти примеры можно было бы продолжить, но для того, чтобы найти истоки такой древней цивилизации, вероятно, необходимо обратиться к древнейшим изобразительным памятникам, в которых уже в той или иной мере отразилось новое отношение к гусю, утке или лебедю, как к священной птице.

Опускаясь в глубь тысячелетий, мы обращаемся к археологическим памятникам эпохи неолита на Севере Европейской части России. Именно здесь на рубеже мезолитической и неолитической поры, в период климатического оптимума голоцена, когда средне летние температуры были выше современных в среднем на 3-4°С20, а лесная зона вышла на побережье Полярного бассейна, и полоса широколиственных лесов, составляющая сегодня 200-400 км, была равна 1200-1300 км, на скалистых берегах Онежского озера и Белого моря появляются изображения, свидетельствующие о древней сакрализации образов водоплавающих птиц, присутствующих постоянно в сценах, имеющих мифологический ритуальный характер. Это сцены, связанные с оплодотворением, рождением и смертью, небесными светилами — солнцем, луной и звёздами. Исключительный интерес представляют композиции, в которых эти птицы связаны с антропоморфными персонажами.

Такова распластанная в позе роженицы антропоморфная фигура, нога которой перерастает в тело гуся, и уникальное изображение огромного (главного в композиции т.н. "Весовых следков" на Белом море) рогатого фаллического персонажа, большой палец громадной ступни которого соединён с фигурой лося, а мизинец — с группой из трёх водоплавающих птиц (гусей или уток). Образ водоплавающей птицы, наряду с образом человека и лося, ведущий в неолитическом пантеоне жителей севера Восточной Европы и зафиксированный в петроглифах Онежского озера и побережья Белого моря, вероятно, вошёл в этот пантеон не только потому, что утки-гуси-лебеди могут существовать в трёх сферах, но ещё и потому, что с их прилётом весной и отлётом осенью приходило и уходило тёплое время года. Кроме того, и утки, и гуси, и лебеди именно здесь, на реках и озёрах Севера, выводили своё потомство, и именно здесь эти хитрые и осторожные птицы, охота на которых довольно трудна, становились во время линьки совершенно безпомощными и беззащитными.

О том, какое огромное количество водоплавающих птиц слеталось на Руский Север ещё в конце XIX в., свидетельствуют многие источники. Так известно, что западная часть южного берега острова Новая Земля (между 71-72° с.ш.) из-за обилия там гусей носила название "Гусиная земля"21. На острове Колгуеве (в Баренцевом море) в огромных массах собирались водоплавающие птицы — гуси, утки всевозможных видов, лебеди, которые прилетали с юго-запада в конце июня и оставались до середины сентября. Одна охотничья артель из 10 человек легко могла добыть в период линьки (за месяц) до 3,5 и даже 5 тыс. гусей и лебедей.

В XIX в. ежегодно с острова вывозилось 6400 кг перьев и пуха и 12 000 кг лебединых шкур22. Вероятно, именно эти птицы в самое тяжёлое время года, в межсезонье весны и лета, были для древних жителей побережья Беломорья, Онежского и других озёр и рек Руского Севера основным источником мясной пищи, что сыграло не последнюю роль в сакрализации гуся, утки и лебедя. Вероятно, сохранившаяся у индигирщиков — руских старожилов Устья Индигирки — традиция при добыче линной птицы ("гусеванье") оставлять в живых и выпускать на волю последнего гуся, попавшего в сеть, к которому обращались с просьбой на следующий год привести побольше своих товарищей, уходит корнями в глубочайшую неолитическо-мезолитическую древность Восточной Европы. Хотелось бы отметить, что за гусями индигирщики ездили только весной, когда кончались другие припасы. Гусеванье велось только на молодого гуся, и никогда объектом охоты не были гуси с выводками23. Может быть, потому, что такая жёстокая охота была вызвана крайней необходимостью для человека спасать свою жизнь и жизнь своих близких (в противном случае была бы неизбежной голодная смерть многих), люди, осознавая, что, спасая себя, убивают совершенно беззащитных птиц, чувствовали свою вину перед ними, и потому ещё в XIX веке в Каргополье считалось грехом есть гусиное мясо просто так — в обычные дни.
Поклонение священному гусю-лебедю и утке, сложившееся в глубочайшей индоевропейской древности, отразилось в гимнах Ригведы и Авесты, ассоциирующих гуся-лебедя и бога-творца, гуся-лебедя и Вселенную, гуся-лебедя и свет, разум, душу, гуся-лебедя и определённый музыкальный лад — ритм Вселенной. Но и для восточнославянской фольклорной традиции, исследователи которой неоднократно отмечали, что для неё характерна консервация рудиментов архаичнейших явлений, порой не нашедших отражения даже в Ведах, характерно такое же отношение к гусям-лебедям. И так же, как ведическая традиция связывает водоплавающую птицу с верховным существом — Творцом мира, так и записанная в середине XX в. в Руском Устье космогоническая легенда о сотворении земли связывает образ творца с уткой-гагарой, причём эта легенда удивительно близка к ведическому представлению об акте творения:

"Перво никто не был, ни людей, никого. Был только дух на небесах, и от этого духа основался человек, и он там жил, на небесах. Когда он посмотрел вниз, он увидел море, а на море плавающую утку-гагару". Когда этот дух-человек стал разговаривать с этим гагарой, который тоже был святым, то тот ему рассказал: "Я стал от белой пены, от морского наводнения, а ты от чего стал?" — спрашивает. На что получает ответ: "На небесах есть дух — я от того духа". Дух спросил гагару, где земля. Гагара ответил, что земля глубоко в море, и попробовал её достать, но ему не хватило силы. Тогда дух дважды прибавил гагаре силу, и он достал на своей спине землю. Эту землю дух раздул по свету, так появились горы, суша и осталось море. Затем дух предложил гагаре строить престолы. Дух стал строить свой, а гагара — свой. Но апостолы, которые появились у них, "чтобы послать куда", сообщили духу, что престол гагары выше, чем престол духа. Дух посылал к гагаре одного за другим двух апостолов с просьбой строить престол не выше своего, но гагара не согласился. Тогда дух пошёл к нему сам и стал просить гагару о том же, но гагара вновь отказал. "Я, — говорит, — землю на то поставил". Дух поспорил с гагарой и, разозлившись, сдул его престол в море, а сам гагара превратился в Сатанаила".

Мы видим в этом тексте и древнее, известное ещё Ведам, представление о творении божественного начала из морской пены, появившейся oт волнения (пахтания) моря, и христианские привнесения, превратившие святую птицу в Сатану. И так же, как ведическая традиция связывает гуся-лебедя-утку с музыкальным ладом, с сакральными музыкальными ритмами, так и в восточнославянской традиции гуси-лебеди тесно связаны с гуслями (часто крыловидными), с "гусляной" масленицей, с пением. Эта связь хорошо прослеживается в одной из предсвадебных песен — песен девичника, записанной в Архангельской губернии:

Вы где, гуси, были?
Вы где побывали?
Где спали, ночевали?
Мы были у княгини,
Побывали у первобрачной,
Ещё что княгиня делает?
Во гусли играет,
Дары снаряжает...

Интересно, что в ритуальной народной пляске, сохраняющейся до наших дней на Руском Севере (в частности, в Нюксенском районе Вологодской области), основной шаг (частый, как бы притопывающий по земле) называется "уточка". В такой пляске, благодаря постоянным повторам ритмообразующих движений, создаётся ощущение некоего пространства-времени, вне контекста обыденности. И здесь вновь хотелось бы обратиться к ведическим аналогиям, где: hansa — гусь, лебедь, душа, познавшая высшую истину, высший дух, стихотворный размер; с этим термином связаны и такие понятия, как: hansa — paksa — крыло лебедя, название определённой позиции руки в ганце, и hansa pada — киноварь. Имеет смысл вспомнить, что рабочая часть ткацкого стана, создающая узор ткани, носит название "утка" (уток). В ведической традиции понятие "утка" ткацкого стана связывается с представлением о мироздании, где нить утка, не прерываясь, переплетается с основой и образует узор ткани, в которой основа — субстанционально-качественная (энергетическая) нить, а уток расцвечивает основу природы, осуществляет разнообразие узора её необъятной, но единой ткани. Зная о том, что в древнейшей традиции музыкальный лад, связанный с гусями-лебедями, творит музыку Космоса, что игра на гуслях сравнима в этом мифо-поэтическом ряду с тканьем "мировой гармонии", можно понять, почему автор "Слова о полку Игореве" связывает в единый образ "стадо лебедей", поющих хвалебную песнь старым богатырям и героям, и "живые струны" гусель, по которым передвигаются пальцы Бонна, как по нитям основы уток, творя "ткань" эпической песни. О единстве понятий "узор ткани" и "узор песни", "ткать ткань" и "слагать песню" свидетельствует другое индийское слово prastava, имеющее аналогию в северноруском диалектном — "прастава", "праставка" (вышитая или заполненная ткацким узором полоса, украшающая рубаху, полотенце и т.д.). Санскритское "prasiava" означает "хвалебная песнь".

О том, что древнейший языческий культ водоплавающей птицы сохранял на Руси своё религиозное значение достаточно долго и был хорошо знаком православному духовенству, свидетельствует то, что ещё в XIV-XV вв. монахи Муромского монастыря на Онежском озере высекли христианский крест не только на главном в композиции "Бесова Носа" изображении Беса, но и на находящемся на значительном расстоянии от него изображении лебедя.

Утицы, гуси и лебеди руской народной вышивки, уткообразные притужальники ткацких станов, солоницы, скобкари и братины в форме утки или лебедя, утицы, венчающие крыши домов, крыловидные гусли и гуси-лебеди, утицы народных обрядовых песен — всё это свидетельствует об огромной древности и важности этих архаических языческих образов в народном мифопоэтическом восприятии мира.

С.В. Жарникова

Примечания

  1. Календарно-обрядовая поэзия сибиряков. Новосибирск, 1981. С. 100, 165.
  2. Поэзия крестьянских праздников. Л. 1970. С. 56.
  3. Балашов Д. М. и др. Русская свадьба. М 1985. С. 261.
  4. Поэзия крестьянских праздников...С. 322.
  5. Там же. С. 132.
  6. Там же. С. 132.
  7. Русская народная поэзия. Л., 1984. С. 193.
  8. Там же. С. 268.
  9. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981. С. 344, 365.
  10. Там же. С. 342.
  11. ЧернецовА. В. О декоре купола Большого Сиона 1486г. СА.№3.1985. С. 104.
  12. Рапопорт Ю.A. Космогонический сюжет на хорезмийских сосудах // Средняя Азия в древности и средневековье. М., 1977. С. 67.
  13. Там же. С, 68
  14. Там же. С. 68
  15. Там же. С. 61
  16. Кузьмина Е.Е.О двух перстнях Амударьинското клада с изображением парии //СА. 1979. №1 С 44.
  17. Раевский Д. С. Очерки идеологии скифо-сакских племен. М.: Наука, 1977 С. 59-60.
  18. Там же. С. 63.
  19. КозенковаВ. И. Хронология кобанской культуры: достижения, опыт, уточнения, нерешенные проблемы // СА. 1990. №5. С. 84.
  20. Палеогеография Европы за последние 100 тысяч лет. М.: Наука, 1982. С 121.
  21. Энциклопедический словарь. Изд. Брокгауза и Ефрона. СПб., 1893. Т. IX А. ;. 923, 934.
  22. Там же Т. XV А. С. 665-666.
  23. Фольклор Русского Устья. Л.: Наука, 1986. С. 344.
  24. Там же. С. 212.
  25. Русская народная поэзия. Л., 1984. С. 240.

Источник: drevoroda.ru





войдите VkontakteYandex

Комментарии